Economist: как бумеры просрали Европу
Когда-то неравенство в Европе было в основном горизонтальным. Богатая западная половина ездила на BMW и проводила отпуск за границей, в то время как более бедный восток сам чинил свою бытовую технику и стоял в очередях за хлебом. Но три десятилетия догоняющего роста в бывших коммунистических странах положили конец шуткам о румынских автомобилях, чья максимальная скорость достигалась «на спуске с горы». В наши дни неравенство в Европе приобрело вертикальное измерение — то, которое поднимается и опускается по генеалогическому древу. Молодые люди, неспособные съехать из свободной комнаты родителей из-за заоблачных цен на жилье, задаются вопросом, смогут ли они когда-нибудь во взрослой жизни наслаждаться тем уровнем жизни, который они знали в детстве. Тридцатилетние работающие люди платят огромные налоги, чтобы финансировать пенсии стариков, вышедших на покой в расцвете сил. Расходы, связанные со старением населения, поглощают четверть ВВП Европейского союза, и эта цифра вряд ли уменьшится, поскольку Старый континент продолжает стареть. Быть молодым европейцем — значит чувствовать себя невольным участником межпоколенческой аферы с доверием.
Если европейское государство всеобщего благосостояния выглядит как финансовая пирамида, то ее фараонами являются «бэби-бумеры». Многочисленное поколение, родившееся за два десятилетия после 1945 года, которому сейчас примерно от 60 до 80 лет (Привет, мама! Привет, папа!), хотело бы войти в историю как первое за несколько столетий, которое не развязало войну, столкнув одну часть континента с другой. Социологи, несомненно, будут прославлять 1960-е годы, когда бумеры стремились заменить шовинизм рок-н-роллом. Но экономисты будут судить их менее благосклонно. Бумеры назначили себе щедрые пенсии, полагаясь на демографические тенденции, которые с тех пор сошли на нет. Издержки сделали Европу вялой. Сегодняшние бабушки и дедушки унаследовали континент, восстанавливающийся после войны; они передадут его в состоянии, требующем ремонта после ущерба, которому они сами помогли нанести.
Самая очевидная добыча в межпоколенческом ограблении — это дома, которые бумеры купили за бесценок и которые теперь стоят миллионы. Да, они сделали это, занимая деньги под грабительские процентные ставки, но затем они получили прибыль, когда цены на недвижимость продолжали расти после выплаты ипотечных кредитов. Даже с поправкой на инфляцию жилье в Европе подорожало на четверть всего за десятилетие, при этом арендная плата также росла быстрее доходов. Результат, помимо того, что бумеры чувствуют себя финансовыми гениями, хотя им просто повезло, заключается в том, что молодежь лишена возможности стать домовладельцами. Доля европейцев, живущих в домах своих родителей далеко за тридцать (не совсем добровольно, надо полагать, каким бы ни было качество маминой стряпни), неуклонно росла с течением времени. Среди тех, кто родился в 1980-х годах, почти четверть все еще жили дома в 30 лет, что в полтора раза больше, чем среди родившихся на два десятилетия раньше. Владение жильем раньше было путем к финансовой независимости. Теперь наследство выглядит более надежным вариантом — если оно вообще когда-нибудь достанется.
Европа — вряд ли единственное место, где пожилые люди живут в дорогих домах. Но ее государство всеобщего благосостояния «от колыбели до могилы» переложило большую часть расходов на старение населения на молодежь. В большинстве других богатых стран, включая Америку, Японию и Южную Корею, люди старше 65 лет получают большую часть своего дохода, немного работая и используя частные пенсионные накопления, которые они финансировали в течение своей карьеры. Европейцы рано уходят с работы, живут долго и ожидают, что государство, то есть нынешние налогоплательщики, оплатит их пенсионные планы. В Америке триллионы долларов, отложенные в частных пенсионных фондах, обеспечили капитал для венчурных и частных инвестиционных фондов, что, в свою очередь, позволило американским фирмам вырасти в гигантов. В большинстве европейских стран сегодняшние пенсии выплачиваются сегодняшними работниками в расчете на то, что завтрашние, еще не рожденные работники примут эстафету и будут содержать своих собственных родителей, когда те состарятся. (Частично это финансируется за счет государственного дефицита, который еще не рожденным тоже придется когда-нибудь погашать.) Это означает меньше капитала для европейских фирм, и это одна из причин, почему в таких областях, как технологии, так мало крупных компаний. Вместо этого существует огромная необеспеченная статья расходов, которая ложится тяжелым бременем на государственную казну.
Ничто из этого не имело значения, когда и экономика, и население росли, как это помнят со своей молодости дети послевоенного времени. Но население Европы сейчас достигает пика — не в последнюю очередь благодаря тому, что бумеры положили начало тенденции иметь меньше детей. В 1960 году в Западной Европе на каждого пенсионера приходилось более пяти работающих. Теперь на каждого пенсионера приходится всего 2,5 работающих. Итог таков, что сегодняшняя молодежь знает, что должна, по крайней мере частично, самостоятельно формировать свои пенсионные накопления, как это делают американцы, в дополнение к тому, что они раскошеливаются на выплаты своим родителям. Единственный другой легкодоступный вариант улучшить соотношение работающих и пенсионеров — это ввозить много мигрантов. Но попытки сделать это помогли отравить европейскую политику, усилив неприятные партии популистского правого толка.
Не континент для молодых людей
Никто не станет завидовать бумерам из-за их возросшей продолжительности жизни. (И снова: неловкий привет родителям вашего обозревателя.) Но более старое общество — это общество, которое обслуживает сиюминутное настоящее, а не будущее. Средний возраст избирателей на последних президентских выборах во Франции составлял 52 года, не в последнюю очередь потому, что пожилые люди с большей вероятностью, чем молодые, дотащатся до избирательных участков. Это менее чем на десять лет отличается от эффективного пенсионного возраста. Неудивительно, что политики сделали приоритеты стариков своими собственными. Когда бюджеты ограничены, деньги всегда можно найти на защиту пенсий и домов престарелых; вместо этого гораздо легче провести сокращения расходов на образование и инновации. «Будущее демократии все чаще решают избиратели, у которых его нет», — сетует Максим Сбаихи, экономист из Club Landoy, французского демографического аналитического центра.
Возможно, все могло измениться после COVID-19, когда молодежь годами терпела социальные ограничения в основном для защиты стариков. Увы, услуга пока не оплачена ответной любезностью (хотя в наши дни и существует еврокомиссар по «межпоколенческой справедливости»). Раймон Арон, французский мыслитель, однажды предупредил, что стареющее общество — это общество, которое «будет преследоваться духом отречения». Это усталое настроение кажется слишком реальным для сегодняшних европейцев, когда они уныло бредут мимо очередного детского сада, переоборудованного в дом престарелых.